Краткое содержание джордж элиот миддлмарч за 2 минуты пересказ сюжета

Сестры Доротея и Селия, оставшись без родителей, жили в доме своего дяди-опекуна мистера Брука. Сестры были почти равно хороши собой, однако разнились характерами: Доротея была серьёзна и набожна, Селия — мила и в меру легкомысленна.

Частыми гостями в доме мистера Брука были двое джентльменов, имевших явное намерение в скором времени предложить Доротее руку и сердце. Один — молодой баронет сэр Джеймс Четтем, другой — учёный и, добавим, весьма состоятельный священник мистер Кейсобон.

Доротея остановила выбор на последнем, хотя в свои пятьдесят лет тот и походил, как говаривали злые языки, на высохшую мумию; девушке внушали почтение образованность и глубина ума преподобного отца, готовившегося осчастливить мир многотомным трактатом, в котором на огромном материале доказывал, что все мифологии на свете суть искажения единого, данного свыше источника. На присланное мистером Кейсобоном формальное предложение Доротея в тот же день ответила согласием; через полтора месяца сыграли свадьбу, и молодожёны отправились в свадебное путешествие в Рим, ибо Кейсобону необходимо было поработать с рукописями в библиотеке Ватикана. Юный сэр Джеймс, поунывав немного, обратил весь свой пыл на младшую сестру, и вскоре та стала зваться миссис Селия Четтем.

В Риме Доротею постигло разочарование: то, перед чем она так преклонялась в своём муже, глубокие познания, все больше казались ей омертвевшим громоздким грузом, не привносящим в жизнь ни возвышенной радости, ни вдохновения.

Единственной отрадой стала для неё встреча с Уиллом Ладиславом, бедным дальним родственником мистера Кейсобона, навестившим Рим с другом-художником.

Уилл по молодости ещё не избрал себе жизненного поприща и жил на деньги, из милости уделяемые ему мужем Доротеи.

Когда чета Кейсобонов возвратилась в Мидлмарч, главной темой разговоров в городе была постройка новой больницы. Деньги на неё давал банкир мистер Булстрод, в Мидлмарче человек пришлый, но заимевший уже прочное положение благодаря своим деньгам, а также женитьбе, связавшей его узами свойства с исконными мидлмарчцами — Винси, Гартами, Фезерстоунами.

Заведовать больницей должен был мистер Лидгейт, молодой доктор, приехавший в город откуда-то с севера; поначалу он был встречен в штыки как коллегами, так и потенциальными пациентами, с подозрением отнёсшимися к передовым медицинским теориям мистера Лидгейта, но прошло немного времени, и в числе его пациентов оказались наиболее уважаемые обыватели.

Так, именно Лидгейта позвали, когда сделалась горячка с юным Фредом Винси.

Этот молодой человек, сын состоятельных, уважаемых в Мидлмарче родителей, не оправдывал надежд семьи: отец вложил немалые деньги в его образование, дабы тот смог посвятить себя подобающей джентльмену профессии священника, но Фред не спешил сдавать экзамен, всему на свете предпочитая охоту и бильярд в приятном обществе «прожигателей жизни». Подобное времяпрепровождение требует денег, и поэтому у него завёлся один весьма крупный долг.

Болезнь Фреда не грозила ничем серьёзным, однако мистер Лидгейт исправно посещал больного, влекомый к его постели отчасти долгом, отчасти желанием побыть в обществе сестры Фреда, очаровательной белокурой Розамонды Винси.

Розамонда также питала симпатию к многообещающему, целеустремлённому молодому человеку, наделённому приятным обликом, умом и, как говорили, кое-каким капиталом.

Получая удовольствие в присутствии Розамонды, вечерами за учёными занятиями Лидгейт начисто забывал о ней и вообще в ближайшие несколько лет жениться не собирался. Не то Розамонда.

Уже после первых встреч она начала думать об обстановке семейного дома и о всем том, о чем ещё полагается заботиться невесте. Видя, что Лидгейт бессилен перед её чарами, Розамонда легко добилась своего, и скоро Лидгейты уже жили в красивом просторном доме, в точности таком, о каком мечтала.

У Розамонды пока все складывалось удачно, положение же, в какое попал её брат, никак нельзя назвать приятным.

О том, чтобы просить денег у отца, не могло быть и речи, поручителем же за Фреда по своей доброте выступил Кэлеб Гарт, отец Мэри, к которой Фред был глубоко неравнодушен.

Мистер Гарт был землемером и, как человек честный и бескорыстный, не располагал значительными средствами, однако сразу согласился уплатить долг Фреда, чем обрёк собственную семью на лишения. Впрочем, бедность и лишения — не то, что могло серьёзно омрачить жизнь Гартов.

В уплату долга легкомысленного юноши пошли даже сбережения, которые делала Мэри Гарт, будучи кем-то вроде экономки у богатого родственника Гартов и Винси, старика Фезерстоуна.

На наследство богатого дядюшки, собственно, и рассчитывал Фред, выдавая вексель, ибо был почти уверен, что именно к нему после кончины Фезерстоуна отойдут его земельные владения. Однако все надежды Фреда оказались тщетными, как, впрочем, и надежды других многочисленных родственников, слетевшихся к смертному одру старика.

Все имущество покойник отказал некоему никому не известному Джошуа Риггу, своему внебрачному сыну, который тут же поспешил продать поместье Булстроду и навсегда исчезнуть из Мидлмарча.

Годы между тем не щадили и мистера Кейсобона. Он стал чувствовать себя значительно хуже, слабел, страдал сердцебиениями. В таком положении преподобного отца особенно раздражало присутствие в их с Доротеей жизни Уилла Ладислава, совершенно очевидно влюблённого в миссис Кейсобон; в конце концов он даже отказал Уиллу от дома.

Уилл совсем уже готов был уехать из Мидлмарча, где до того его удерживала лишь привязанность к Доротее, как началась предвыборная кампания. Это, казалось бы, не имеющее ни малейшего касательства к жизни нормальных людей обстоятельство сыграло известную роль в выборе поприща не только Уиллом, но и Фредом Винси.

Дело в том, что мистер Брук вознамерился баллотироваться в Парламент, и тут выяснилось, что в городе и графстве у него полно недоброжелателей. Дабы достойным образом отвечать на их нападки, пожилой джентльмен приобрёл одну из мидлмарчских газет и пригласил на пост редактора Уилла Ладислава; других достаточно образованных людей в городе не сыскалось.

Основная же масса нападок сводилась к тому, что мистер Брук — никудышный помещик, ибо дело на принадлежащих ему фермах поставлено из рук вон плохо. В намерении лишить почвы обвинения недоброжелателей мистер Брук пригласил Кэлеба Гарта управляющим.

Его примеру последовали и некоторые другие землевладельцы, так что призрак бедности отступил от семейства Гартов, зато дел у его главы стало невпроворот. Мистеру Кэлебу требовался помощник, и таковым он решил сделать Фреда, который все равно болтался без дела.

Фред Винси тем временем уже стал всерьёз подумывать о принятии сана, что дало бы ему хоть какой-то постоянный доход и возможность постепенно расплатиться с Гартами.

Останавливала его, помимо собственного нежелания, реакция Мэри, с горячностью, в общем-то ей несвойственной, заявившей, что, если он пойдёт на такую профанацию, она прекратит с ним всякие отношения.

Предложение Кэлеба Гарта пришлось как нельзя кстати, и Фред, с радостью приняв его, старался не ударить в грязь лицом.

Мистер Кейсобон не смог воспрепятствовать назначению Уилла и вроде бы смирился с тем, что молодой человек остался в Мидлмарче. Что до здоровья мистера Кейсобона, то оно отнюдь не улучшилось.

Во время одного из визитов доктора Лидгейта священник попросил его быть предельно откровенным, и Лидгейт сказал, что с такой болезнью сердца он может прожить ещё лет пятнадцать, а может внезапно скончаться и гораздо раньше.

После этого разговора Кейсобон стал ещё более задумчив и наконец-то принялся за систематизацию материалов, собранных для книги, призванной стать итогом всей его жизни. Однако уже на следующее утро Доротея нашла мужа мёртвым на скамейке в саду.

Все своё состояние Кейсобон оставил ей, но в конце завещания им была сделана приписка, что оно имеет силу лишь в том случае, если Доротея не выйдет замуж за Уилла Ладислава. Сама по себе обидная, приписка эта вдобавок бросала тень на безупречную репутацию миссис Кейсобон. Так или иначе, о повторном браке Доротея и не помышляла, а все свои силы и доходы направила на благотворительную деятельность, в частности на помощь новой больнице, где медицинской частью заправлял Лидгейт.

С практикой у Лидгейта все было в порядке, семейная же жизнь складывалась не лучшим образом.

Очень скоро оказалось, что его жизненные интересы не имеют ничего общего с интересами Розамонды, которая поговаривала о том, что Лидгейту следует оставить больницу, где он с энтузиазмом и успехом, но совершенно бесплатно применял передовые методы лечения, и, перебравшись в другое место, завести более выгодную, нежели у него была в Мидлмарче, практику. Отнюдь не сблизило супругов и горе, пережитое ими, когда у Розамонды сделался выкидыш, и тем более денежные затруднения, естественные для начинающего врача, когда он живёт на столь широкую ногу. Неожиданная помощь пришла в виде чека на тысячу фунтов — именно такая громадная сумма требовалась Лидгейту для расчёта с кредиторами, — предложенного Булстродом.

Банкир расщедрился неспроста — ему, человеку по-своему набожному, необходимо было сделать что-то для успокоения совести, разбуженной некой историей. Историю эту не вполне бескорыстно напомнил Булстроду субъект по имени Рафлс.

Дело в том, что Рафлс служил в одном предприятии, процветавшем благодаря не совсем законным операциям, совладельцем, а после и единоличным хозяином коего некогда являлся Булстрод. Хозяином Булстрод стал после смерти старшего компаньона, от которого унаследовал не только дело, но и жену. Единственная дочь жены, падчерица Булстрода Сара, бежала из дому и стала актрисой.

Когда Булстрод овдовел, Сара должна была бы разделить с ним огромный капитал, но её не смогли разыскать, и все досталось ему одному. Был один человек, все-таки нашедший беглянку, но ему было щедро уплачено за то, чтобы он навсегда уехал в Америку. Теперь Рафлс вернулся оттуда и хотел денег.

Остаётся добавить, что Сара вышла замуж за сына польского эмигранта Ладислава и что у них родился сын Уилл.

Рафлса Булстрод спровадил, вручив требуемую тем сумму, а Уиллу, рассказав обо всем, предложил целое состояние, но молодой человек, как ни беден был, с негодованием отказался от денег, нажитых нечестным путём.

Булстрод почти уже успокоился, когда к нему вдруг явился Кэлеб Гарт и привёз совсем больного Рафлса; по Гарту было видно, что тот успел ему обо всем проговориться. Вызванный Булстродом Лидгейт прописал больному опий и оставил на попечение банкира и его экономки.

Уходя спать, Булстрод как-то запамятовал сказать экономке, сколько опия давать больному и та за ночь споила ему всю склянку, а на утро Рафлс скончался.

По городу пошли слухи, что Булстрод нарочно уморил больного, а Лидгейт ему в этом помог, за что и получил тысячу фунтов. Обоих подвергли жестокой обструкции, конец которой смогла положить только Доротея, поверившая доктору и убедившая в его невиновности многих других.

Сама Доротея тем временем все более проникалась нежными чувствами к Уиллу, и наконец состоялось объяснение: молодые люди решили пожениться, невзирая на то что Доротея потеряет права на деньги Кейсобона.

Со временем Уилл стал фигурой, заметной в политических кругах, но отнюдь не политиканом, Доротея нашла себя как жена и мать, ибо, при всех дарованиях, на каком ещё поприще могла проявить себя женщина в то время.

Фред и Мэри, конечно же, тоже стали мужем и женой; они так и не разбогатели, но прожили долгую светлую жизнь, украшенную рождением троих славных сыновей.

Лидгейт умер пятидесяти лет от роду на одном из модных курортов, где он жил, к радости Розамонды специализируясь на подагре — болезни богачей.

Две сестры Доротея и Селия остались без родителей и переехали к своему дяде Бруку в дом. У дяди часто были в гостях сэр Джеймс Четтен и мистер Кейсобон, которым приглянулась Доротея.

Получив предложение от мистера Кейсобона выйти замуж, Доротея согласилась, и пара через полтора месяца рассписалась, уехав в Рим.

Немного приуныв, сэр Джеймс сделал предложение руки и сердца Селии, которое девушки приняла и пара поженилась.

Будучи в Риме, Доротея сильно разочаровалась в возлюбленном, не получив всего того, что ожидала от такого опытного мужа. Единственной её отрадой стало знакомство с дальним родственником мужа – Уиллом Ладиславом, жившим за счет Кейсобона. Вскоре, когда преподобный закончил работу в римской библиотеке, они едут к Кейсобону домой в Мидлмарч.

Шли годы, здоровье мужа Доротеи постепенно ухудшалось, барахлить начало сердечко. Преподобного очень волновало общения супруги с Уиллом, ведь они оба были молоды и красивы, а Уилл не сильно то и мог скрывать свои чувства к замужней девушке. Кейсобон не мог этого терпеть, и выгнал Уилла из дома.

Парень уже готов был покинуть город, в котором находился только из-за Доротеи, но тут началась предвыборная компания в парламент, и один из богатеньких жителей, мистер Брукно, решил баллотироваться в Парламент, а для агитации населения прикупил себе местную газетенку, куда на пост главного редактора назначил Уилла. Как оказалось, дела на фермах мистера Брука была ужасными, и, чтобы у доброжелателей не было фактов на обвинение кандидата, он нанимает управляющего по имени Кэлеб Гарт и дает ему помощника Фреда Винси. В свою очередь мистер Кейсобон ничем не могу повлиять на ситуацию, что Уилл не покинет город, и успокоился.

Спустя немного времени Доротея нашла мужа мёртвым в саду на лавке. Все своё состояние он завещал ей, но при условии, что она не выйдет замуж за Уилла Ладислава. У вдовы даже мысли о браке с Уиллом не было, но такая приметка в завещании преподобного оставила тёмное пятно на светлой репутации Доротеи. Она занялась благотворительность, помогая новой больнице, где заправлял Лидгейт.

Уилл, после смерти родственника, пытался видеться с Доротеей всё чаще и чаще.

Желая мужского внимания, она все более проникалась чувствами к Уиллу, пока не поняла, что любит его, и молодые решают скрепить жизнь узами брака не смотря на то, что девушка лишиться денег по завещанию.

У них отлично слаживалась супружеская жизнь, Доротея родила мужа ребенка, а Уилл был весь заметен в политических кругах.

Читайте также:  Краткое содержание кондратьев сашка за 2 минуты пересказ сюжета

Источник: https://www.allsoch.ru/eliot_dzh/middlmarch/

Мидлмарч — Джордж Элиот — читать книгу онлайн, на iPhone, iPad и Android

  1. Моя дорогая кузина,рада была получить от тебя весточку, спустя столько месяцев. Жаль, что ты умудрилась утопить мои непрочитанные письма в Атлантике, второй раз столько подробностей я сообщить тебе не смогу. Придется довольствоваться кратким пересказом.

    Итак, этой зимой, на приеме в Лондоне я познакомилась с весьма эксцентричной дамой Мэри-Энн Эванс (в юности она была необыкновенно религиозна, а сейчас не посещает церковь вообще). В светском обществе она скандально известна как Мариан Эванс Льюис , поскольку в живет с Джорджем Генри Льюисом, не состоя с ним в браке.

    Читающая публика знает её как литературного гения по имени Джордж Элиот.При всей внешней непривлекательности она удивительно обаятельна, и как результат – я согласилась погостить у неё в Мидлмарче.

    Не волнуйся, моя репутация настолько безупречна, что даже скучно (её ничто не сможет поколебать), и да, конечно же, я заинтригована такой необыкновенной дамой и хочу узнать её поближе.Мидлмарч – провинциальный городок в средней Англии.Мелкопоместное дворянство представлено баронетом Д.Четтемом с матерью и мировым судьей Бруком с двумя племянницами Доротеей и Селией.

    В городе самые известные семейства фабриканта Винси и банкира Булстрода. Есть еще богатый и, соответственно, вредный старик Фезерстоун, замучивший всех и вся своими обещаниями и отказами по завещанию.

    Еще существует семейство Кэлеба Гарта (типичный средний класс) – бедное, но честное – все они связаны сложными узами родства, распутывание коих подобно вязанию твоей тетушки, когда с ним поиграла ее любимица рыжая Китти.Великое множество лиц духовного сословия разной степени состоятельности, колоритности и религиозного пыла – Кейсобон, Кэдуолледер, Фербратер,Тайк.

    Оригинальный молодой доктор, обедневший потомок древнего рода, с именем Тертий Лидгейт (согласись, что у его родителей оригинальное чувство юмора и неукротимая любовь к латинским числительным). В общем и целом молодец – довольно приятный, но не без надменности и тщеславия; мечтает совершить какое-нибудь открытие, прославиться и остаться в веках, подобно врачу Мари-Ксавье Франсуа Биша ( такая редкая мечта, можно сказать, «неизбитая»).Дорогая, не надувай губки, и не тверди, что я злая. Просто я всегда говорю, что думаю; впрочем, я и думаю, что говорю.

    Самый интересный молодой человек здесь – Уилл Ладислав, некоторые находят его необыкновенно привлекательным, а другие – препротивным. Называют цыганом, темной лошадкой с неясным прошлым и туманным будущим . Он в меру красив, в меру образован, в меру честен– настоящий герой любовного романа.

    В одном соглашусь: он чересчур эпатирует публику своим поведением; представь , у него чудная привычка, находясь в гостях, возлежать на ковре в гостиной, рядом с хозяйскими собаками. Мой дог ни за что бы не потерпел такой фамильярности.

    Кто же не согласится, что один из гостей, лежащий на полу — это mauvais ton.

    Безусловно, женское общество Мидлмарча не идет ни в какое сравнение с блестящим лондонским или парижским.

    Здесь нет такого веселья, как у твоего крестного Теккерея или двоюродного дедушки Шеридана… Да здравствует разнообразие!Если кратко, то на мой взгляд , Доротея Брук – на редкость экзальтированная особа, именно поэтому она вышла замуж за Кейсобона; ее сестра Селия – самая обыкновенная девица, правильно выбравшая мужа и наслаждающаяся семейными радостями – мамочка из неё вышла премилая, но изрядно хлопотливая.Розамунда Винси — это поющая и танцующая фарфоровая кукла, но надо отдать должное – кукла наилучшего качества от Жюля Штайнера; приобрести такую куклу стоит недешево, но зато можно гордиться, владея – их мало, а содержание стоит целого состояния. Но как эффектна! Дорогая, не грози мне своим милым пальчиком, я ведь называю вещи своими именами (и людей тоже). К тому же, ты же знаешь, как я люблю фарфоровых кукол!Мэри Гарт – гордая юная девица, декларирующая исключительно разумный подход к жизни, но действующая только под воздействием эмоций. Впрочем , в аморальности её упрекнуть нельзя. Как мне показалось, именно к ней больше всего благоволит наша Джордж Элиот.Все вышеуказанные (и еще больше неуказанные) лица беспрестанно и неутомимо плетут интриги, сплетничают, влюбляются, женятся, страдают; конечно же, время от времени старые грехи дают о себе знать, открываются неожиданные подробности – все как всегда и везде…Знакомство со всеми этими лицами протекало не без приятности, но сильно затруднялось попытками госпожи Эванс сохранить объективность и непредвзятое отношение.Ну, не может она сказать про зануду Кейсобона, что он «старый плесневелый сухарь» — она долго и подробно рассказывала мне, что это состоятельный священник, всю жизнь посвятивший написанию многоумного «фолианта» под названием «Ключ ко всем мифологиям» (который так и не был написан); что по природе своей он – человек не эмоциональный, но трепетно исполняющий свой долг в отношении ближних и паствы; что жизненные обстоятельства не позволили развиться всем прекрасным свойствам его души ; и что строго судить его за некую сухость в общении «нельзя». И так, о Боже, о каждом!Это совсем не похоже на наш привычный круг, где каждый торопится навесить ярлыки на ближних и дальних, особенно на тех, кто сейчас не присутствует в комнате.Я была приятно удивлена, что женщина, открыто отвергшая викторианскую мораль поведения, искренне исповедует христанское человеколюбие и живет по принципу: не суди и не судим будешь.Согласись, милая, что такое не часто встретишь…

    Но должна заметить, что долгое пребывание мисс Эванс вне светского общества выработало у неё довольно утомительную для окружающих привычку – подробнейшие многословные объяснения из истории искусств, медицины, политического устройства, ее личных познаний человеческой психологии и прочее, и прочее. Первые несколько часов это умиляет, на третьи сутки уже утомляет, а к концу недели создается впечатление, что рассказчица считает своих слушателей редкостными неучами и тупицами, а посему жаждет поделиться с ними всеми имеющимися знаниями без остатка – совершенно не comme il faut.

    Не хочу показаться несправедливой к даме, так любезно меня принимавшей, но разглагольствуя о людях вообще, она зачастую упускает важные реалии и частности.

    Например, весьма туманно она объяснила мне причины выбора стариком Фезерстоуном в наследники именно молодого Ригга; вовсе умолчала о сути проходящих политических реформ и реальном финансово-экономическом положении обитателей Мидлмарча и его окрестностей.

    Возможно, я обращаю на это внимание как хозяйка обширных поместий, а может, просто устала в этой провинции…

  • Пиши , дорогая, на мой лондонский адрес, поскольку не знаю, где проведу нынешнюю весну, вероятно отправлюсь в кругосветное путешествие…
  • Любящая тебя Леди Ровена
  • А вы слышали, что происходит в Миддлмарче? В Миддлмарче происходит столько всего, столько всего, что набралось на целую толстенную книгу, которую можно читать месяц. Или два. Или три. Или гребаные полгода даже. Слишком много событий происходит в Миддлмарче. Интересных, кстати, событий. У Джейн Остин во всех ее книгах вместе взятых столько не наберется. Вот только Элиот подала их настолько высушенно, настолько занудно, настолько тягомотно, что все эти интересные события обращаются в пыль.

    Если вот написать краткий пересказ сюжета, то можно будет подумать, что это просто зашибись какая интересная книга. Есть она и ее сестра, есть Он. У него есть дядюшка, наживший состояние неправедным путем, да еще и какие-то родственные связи с евреями, ай-яй, общество не одобряэ.

    Есть еще другой Он, который в нее влюблен, но который женился на сестре, и у них не семья, а лубочная картинка — круглая такая лакированная штука — английское поместье с кучей детишек и нянюшек, лошадей и арендаторов.

    А еще есть начинающий доктор, как всегда вступающий на профессиональное поприще со светлыми идеями о том, как он будет лечить пациентов и собственном благополучном будущем.

    И он вовсе не собирается жениться, он собирается работать, работать и еще раз работать, проводить научные изыскания, дабы лечить еще лучше. Но вот незадача, таки женился, и жизнь покатилась в тартарары.

    Давненько я не встречала столько бесячих героинь вместе.

    Ну вот все девушки собрались в книге как на подбор, начиная с бесячей Доротеи, идеалистически восторженной до невозможности, пристукнуть ее хотелось, выйти замуж за престарелого священника-неудачника с целью всячески ему прислуживать, улещивать, начищать обувь и быть надеждой-крупской, ну как так? Правда, Доротея ближе к фииналу исправится, точнее жизнь ее научит уму-разуму, но для меня это было уже поздно, это клеймо уже поставлено. И заканчивая, Розамондой, ооооооо это вообще ненависть!!! Себялюбивая, вечно недовольная каркуша, ее не то что пристукнуть хотелось, ее хорошо бы головой обо что-нибудь постучать. Об мрамор, например. Правда, она исправится ближе к финалу, точнее, Доротея научит ее уму-разуму после того, как сама научится, но мне это было уже поздно, клеймо и все такое… А вечные кумушки? Всяческие миссис и мисс, состоящие в родстве, сродстве и кумовстве, в фамилиях которых я без конца путалась, раздражали своим мелочным любопытством и двуличием в отношениях ВСЕ ВРЕМЯ.

    Мужчины. Блин, мужчины тоже бесячие. Начиная от… да ну е-мое, все бесячие. Вся книга бесячая.

    Вроде бы интересно, интересно, интересно, но как будто слизываешь овсяную кашу на воде, размазанную по тарелке, точь-в-точь как мой сын делает, когда ему ну очень не хочется что-то есть.

    Не сошлись мы характерами с автором. Я рада, что у Элиот есть почитатели, извините, но я оказалась не из их числа. Лучше Остин прочитала бы.

  • Я восхищаюсь долготерпением Джордж Элиот — «Мидлмарч» относится к той категории книг, которыми можно, если не убить, то покалечить. При этом ни одна страница не провисает и не кажется ненужной.

    Английская провинция — поистине благодатная почва для взращивания сюжета любого романа. Жизнь у всех на виду, словно в аквариуме, жесткие рамки приличий и яркие характеры, которые то и дело за эти рамки пытаются выпрыгнуть — кто по глупости да по слабости, кто из благих побуждений да в надежде устроить счастье (свое, чужое).

    Изгибы сюжета, впрочем, отнюдь не составляют главное достоинство романа — действие разворачивается неспешно, обрастая попутно множеством деталей и точнейших заметок о человеке и обществе. Хотела добавить кучу цитат, но их на сайте и так более 200.

    Маяковский и Ко явно поторопились с предложением сбросить замшелых авторов с парохода современности.

    Ну и конечно, раскрытие характеров. Большинство из них в общем-то вполне типичны для классических романов, но каждый оказывается в настолько разных ситуациях, примеряет на себя настолько разные модели поведения, что они ни минуты не кажутся картонными.

    Вот Уилл Ладислав — байронический тип, увлекающийся искусством, обуреваемый страстями, нетерпеливый и порывистый, а приличный в отличие от знаменитого лорда, все не решится признаться в любви.

    Вот местный пастор Фербратер — умный, благородный, готовый поступиться своим счастьем ради чужого, а тоже не чужд страстям человеческим — в картишки поигрывает.

    Вот доктор Лидгейт — амбициозный и напористый сторонник новых методов, не боящийся вступать в противоречия с целым городом, а быт наладить оказывается не в состоянии и с женой-то, с женой-то как нежничает.Вот Фред Винси — легкомысленный мот и бездельник, живущий в ожидании наследства, у которого не хватило усердия даже сдать экзамены, а какое постоянство в чувствах, какая совестливость!

    Разумеется, это далеко не весь список героев, но одни лишь мужчины попали в него сознательно. Женщины в романе отчего-то получились более плоскими и менее живыми.

    Почти что святая Доротея, пустышка Розамунд, которую Джордж Элиот еще и активно оправдывает. Здравомыслящая, казалось бы, Селия после замужества превращается в сумасшедшую мамочку.

    Из «основного состава» только Мэри Гарт остается адекватным человеком.

    Как бы там ни было, несмотря на личные мелкие придирки, «Мидлмарч» впечатляет. Хотя даже для такой любительницы английской классики, как я, 800 страниц — то еще испытание.

  • Источник: https://MyBook.ru/author/dzhordzh-eliot/midlmarch-kartiny-provincialnoj-zhizni/

    Джордж Элиот — Миддлмарч

    Цену все набавляли, страсти накалялись. К всеобщему возмущению, в борьбу вступил и мистер Боуер. Покупка Боуеру была не по карману, но ему не хотелось отстать от других.

    Даже мистер Хоррок не устоял, правда, приняв участие в торгах, он ухитрился выглядеть столь безучастным, что трудно было догадаться, от кого исходят новые предложения цены, если бы не дружеские выкрики мистера Бэмбриджа, желавшего узнать, на кой черт понадобилась Хорроку эта дрянь, на какую польстится разве что мелочной торговец, павший так низко, как, впрочем, по мнению барышника, пала большая часть человечества. Содержимое подноса в конце концов за гинею приобрел мистер Спилкинс, местный Слендер (*163), привыкший сорить карманными деньгами и помнивший наизусть меньше загадок, чем ему бы хотелось.

    — Послушайте-ка, Трамбул, куда это годится… выставили на продажу всякую дребедень для старых дев, — вплотную приблизившись к аукционисту, пробормотал мистер Толлер. — Времени у меня в обрез, а я хотел бы знать, по какой цене пойдут гравюры.

    — Сию минуту, мистер Толлер. Я просто действовал с благотворительной целью, чего не может не одобрить такой великодушный человек, как вы. Джозеф! Тотчас же гравюры — номер 235. Итак, господа, вам, как арбитерам, предстоит истинное наслаждение.

    Вот гравюра, изображающая окруженного свитой герцога Веллингтона (*164) в битве при Ватерлоо; и невзирая на недавние события, так сказать низвергнувшие нашего славного героя с высот, я беру на себя смелость утверждать — ибо люди моей профессии неподвластны воле политических ветров, — что более достойного сюжета — из разряда современных, принадлежащих к нашему времени, нашей эпохе, — не способно представить себе человеческое воображение; ангелы, быть может, и сумели бы, но не люди, господа, не люди, нет.

    — Кто это нарисовал? — почтительно осведомился мистер Паудрелл.

    — Это — пробный оттиск, мистер Паудрелл, художник неизвестен, — ответил Трамбул, сделав при последних словах некое придыхание, вслед за чем сжал губы и гордо огляделся.

    — Даю фунт! — выкрикнул мистер Паудрелл с пылкой решимостью человека, готового рискнуть головой. Остальные, движимые то ли благоговением, то ли жалостью, позволили ему приобрести гравюру за цену, названную им.

    Затем настал черед двух голландских гравюр, которые облюбовал мистер Толлер, и он удалился, заполучив их.

    Остальные гравюры и последовавшие за ними картины были проданы видным жителям Мидлмарча, пришедшим для того, чтобы именно их и купить, и циркуляция публики в зале усилилась; иные, купив желаемое, уходили, другие же возвращались, подкрепившись угощением, сервированным на лужайке в шатре.

    Мистер Бэмбридж намеревался купить этот шатер и частенько туда наведывался, как бы заранее наслаждаясь приобретеньем. В последний раз он возвратился с новым спутником, незнакомым мистеру Трамбулу и всем остальным, но, судя по цвету лица, приходившимся родней барышнику, склонному «предаваться излишествам».

    Пышные бакенбарды, авантажная осанка и манера взбрыкивать ногой произвели большое впечатление на публику; однако черный, изрядно потертый на бортах костюм ненароком наводил на мысль, что вновь прибывший не может позволить себе предаваться излишествам в полную меру своей склонности.

    — Кого это вы притащили сюда, Бэм? — спросил украдкой мистер Хоррок.

    — Спросите его сами, я не знаю его имени, — ответил мистер Бэмбридж. Говорит, он только что с дороги.

    Мистер Хоррок пристально уставился на незнакомца, одной рукою опиравшегося на трость, а другой — ковырявшего в зубах зубочисткой и озиравшегося с некоторым беспокойством — он, как видно, не привык молчать.

    К несказанному облегчению Уилла, до того утомившегося, что он отступил на несколько шагов назад и плечом оперся о стену, на обозрение публики была, наконец, выставлена «Вечеря в Еммаусе». Уилл опять приблизился к конторке и поймал взгляд незнакомца, к его удивлению таращившегося на него во все глаза. Но тут к Уиллу обратился мистер Трамбул:

    — Да, мистер Ладислав, да; я думаю, это интересует вас, как арбитера. Истинное удовольствие, — со все возрастающим пылом продолжил аукционист, владеть такой картиной и показывать ее гостям — владеть картиной, за которую никаких денег не пожалеет тот, кто располагает как состоянием, так и вкусом.

    Это картина итальянской школы, кисти прославленного _Гидо_, величайшего живописца в мире, главы старых мастеров, как их называют, я думаю, из-за того, что они кое в чем нас обогнали, обладали секретами искусства, ныне недоступными для человечества.

    Позвольте мне заметить, господа, я видел множество картин кисти старых мастеров, и не каждая из них может сравниться с этой, иные покажутся темноваты на ваш вкус, не все сюжеты годны для семейного дома.

    Но этого вот _Гидо_ — одна рама стоит несколько фунтов — любая дама с гордостью повесит на стену — именно то, что требуется для так называемой трапезной в благотворительном заведении, если кто-нибудь из наших видных прихожан пожелает осчастливить таковое от щедрот своих. Повернуть немного, сэр? Хорошо. Джозеф, поверните немного картину к мистеру Ладиславу… как известно, мистер Ладислав жил за границей и знает толк в таких вещах.

    • На мгновение все взгляды обратились к Уиллу, который холодно сказал:
    • — Пять фунтов.
    • Аукционист разразился потоком укоризненных восклицаний:

    — О! Мистер Ладислав! Одна рама стоит не меньше. Уважаемые дамы и господа, поддержите честь нашего города. Хорошо ли будет, если впоследствии выяснится, что в Мидлмарче находилось драгоценное произведение искусства и никто из нас его не заметил? Пять гиней… пять и семь?.. пять и десять…

    Ну, ну, кто больше, дамы? Это истинный алмаз, а «сколько алмазов чистейших» (*165), как сказал поэт, пошло за бесценок из-за невежества покупателей, принадлежащих к тем кругам, где… я хотел сказать: отсутствуют благородные чувства, но нет! Шесть фунтов… шесть гиней…

    первостатейный _Гидо_ будет продан за шесть гиней — это оскорбительно для религии, дамы; может ли христианин смириться с тем, чтобы такой сюжет пошел по столь низкой цене… шесть фунтов… десять… семь…

    Цену все набавляли, не отступался и Уилл, который помнил, что миссис Булстрод очень хочется купить эту картину, и положил себе пределом двенадцать фунтов. Впрочем, картина досталась ему всего за десять гиней, после чего он пробрался к стеклянной двери и вышел.

    Так как ему было жарко и хотелось пить, он решил сперва войти в шатер и попросить стакан воды.

    В шатре не оказалось других посетителей и Уилл попросил женщину, прислуживающую там, принести ему холодной воды, однако не успела она выйти, как, к неудовольствию Уилла, появился краснолицый незнакомец, который таращился на него во время торгов.

    Уилл подумал вдруг, не из тех ли он субъектов, которые присасываются к политике подобно паразитическим насекомым и уже пытались раза два завязать с ним знакомство на том основании, что слышали его речи о реформе, и в тайной надежде продать ему за шиллинг какой-нибудь секрет.

    При этой мысли вид незнакомца, распалявший раздражение, непереносимое в такую жару, представился Уиллу еще более неприятным; присев на ручку садового кресла, он нарочито отвел в сторону взгляд. Однако это не смутило нашего приятеля, мистера Рафлса, всегда готового навязать свое общество силой, если этого требовали его планы. Сделав несколько шагов, он оказался перед Уиллом и торопливо выкрикнул:

    Источник: https://libking.ru/books/prose-/prose/14917-195-dzhordzh-eliot-middlmarch.html

    Рецензии на книгу «Мидлмарч: Картины провинциальной жизни» Джордж Элиот

    Женская свобода в бунтарской литературе 19 века не только имеет абсолютно типичную форму («свободные» девушки похожи друг на друга как чахлые кафе-шашлычные на российской дороге), но и отягощена примерно одинаковым содержанием.

    Что вполне предсказуемо, ибо два-три куста конопли, отбившиеся от своих собратьев, могут отличаться размерами и цветом, но в любом случае будут высушены в одно и то же время, в один и тот же сезон, под той же самой кроватью. Применительно к девушкам «на кровати», но не все ли равно.

    И, хотя мир с тех пор значительно и необратимо изменился, женские потуги остались примерно теми же.

    Это не означает, что в связи с этим они имеют истинную ценность и над ними не властно время, ибо по аналогии пришлось бы заметить, что они так и служат поводом для развлечения и продолжают являться темой для литературных описаний.

    Итак, если мы хотим поговорить о женской свободе, то, прежде чем нам вообще стоит открыть рот, следует заручиться некоторыми условиями, без которых предполагаемое вещание в принципе невозможно и даже опасно.

    Если отложить пока в сторону личность («личность» как обозначение, а не в качестве прямого значения этого термина) потенциальной бунтарки, а к ней мы все равно вернемся, обратим внимание, что эта личность уже есть.

    Главную свободолюбивую героиню нашего опуса мы с огромными предосторожностями, как можно более скрыто, скопируем с самой себя, но дело даже не в этом, а в том, что если эта тема сама по себе нас вообще изначально заинтересовала, то можно быть уверенным — эта самая потенциальная феминистка уже сидит перед этим самым творением с пером в руке и , если еще не строчит гневные проповеди, то уже обдумывает — как бы половчее к ним приступить. Нужно отдать ей должное — именно обдумывать что-то она очень любит, скрипеть корочкой мозга и пытаться довести это свое свойство до идеального маразма.

    Первое и самое необходимое условие, с которого все начинается, — героиня должна быть богата. А еще лучше — принадлежать к старинному знатному роду.

    Женщины вообще легко узнаваемы в своем сочинительстве того времени, только они были взращены в тех необходимых тепличных условиях, мужчина-писатель, каким бы маменькиным марселем прустом он бы ни был, все равно больше принадлежал к реальному миру.

    Поэтому истинные снобы существуют исключительно в женской свободолюбивой прозе.

    Способ авторского возвеличивания предполагаемой женской особи, увы, единственный возможный — свое богатство и титул она получила от своего папы или иного примата мужского рода, но вовсе не обязательно тыкать читателя носом во все эти подробности.

    О происхождении капиталов лучше всего вообще умолчать или придумать мифический клад, наследство от малоизвестного благодетеля или, напротив, известного, но данного ей в качестве поощрения за человеческие характеристики, сравнимые с божественными.

    Впрочем, все последнее опасно — читатель может усомниться в серьезности автора, а вслед за этим — и самой героини. Ведь сказочность тоже должна выглядеть предельно достоверно. Богатство дает героине не только необходимые финансовые свободы, оно делает возможным трату времени на формирование свободных взглядов тогда, когда другие лохушки сидят, поджидая женихов, чтобы разродиться от них кучей слюнявых ребятишек или, того хуже, — занимаются однообразным трудом, думая только о низменном. Фи. Свободомыслие предполагает некоторый уровень жизни. Применительно к 19 веку — довольно высокий, дающий возможность выделиться сразу, без озвученных идей.

    Второе, но не менее необходимое, условие для героини — одиночество. Мало того, что семейные оковы дурно влияют на будущую революционерку даже формально, они предполагают наличие слишком близкого к ее телу неудачного примера, ибо брак, если он и будет, должен выглядеть исключительно особенным.

    Кроме того, одиночество (особенно «духовное одиночество») придает героине некоторый дополнительный ореол трагизма, читатель должен ее жалеть, что лишний раз подчеркнет ее женственность. Об этом не стоит забывать, некоторые авторши так увлекаются своими воззваниями, что их могут упрекнуть в мужиковатости.

    Таким образом, будет утерян один из козырей, ибо женщина прежде всего привлекательна как сексуальный объект, а все, что она говорит, служит лишь дополнением к ее соблазнительности. А потому, лучше всего, если главная героиня будет сиротой, может быть отягощенной не особенно умным, но непременно добрым опекуном.

    Следовательно, наша девушка получит сразу свободу не только финансовую, но и моральную и даже физическую. Свободные мысли не рождаются в общении с людьми, хотя это было бы логично, а исключительно где-то в темном уголочке со спущенными трусами.

    Третье условие — обязательная любовная история.

    Во-первых, она, как мы уже говорили, подчеркнет сомнительную женственность героини, покажет, что она такая же земная, как и все, а не выдуманная неизвестно кем, что она способна любить, любить не одну себя, а не только читать нравоучения, а во-вторых — о чем же еще писать, особенно, если учесть то обстоятельство, что тебя должны читать, иначе зачем ты вообще писала. Лучше всего придать вид своему сочинению стандартного любовного романа, а свои собственные мысли донести между строк, небольшими вкраплениями, чтобы не утомлять читателя. К сожалению, в те времена раскрутка не так была упрощена деньгами мужа, поэтому для завлечения читателя был необходим хотя бы слог. Ну, так если ты не совсем дура, то читай побольше и слог придет. Иными словами — добротный текст предполагает необходимый уровень безделья.

    По ходу самого написания текста нельзя забывать о собственной оторванности от жизненных реалий. Поэтому, например, нужно по возможности перенасытить текст навязчивыми описаниями характеристик героев, повторяющимися как можно чаще.

    Это необходимо не только для того, чтобы вдолбить читателю правильность взглядов, который, скорее всего не увидит предложенных писательницей качеств героев, но чтобы не забыть о них и самой.

    Дикий аутотренинг в помощь, авторша-бунтарка забивается куда-нибудь за печку и твердит сама себе: «Я смелая, я смелая, я смелая». И в бой — к письменному столу. Храбрости дополнительно придает ей и понимание своего высокого предназначения. Лишь высокое предназначение имеет смысл.

    О высоком предназначении она думает, с высоким предназначением она жует куриные ножки, с высоким предназначением она садится на унитаз.

    Все вышеозначенное относится к Мэри Эванс (Джордж Элиот) больше, чем к кому бы то ни было. Могучий талант ее проявился хотя бы в том, что нужно было так суметь – создать произведение, где абсолютно все герои – нудные высокомерные ублюдки и откровенные идиоты.

    Не удалось обнаружить даже какого-нибудь самого завалящегося второстепенного героя, вызывающего что-нибудь отдаленно напоминающего симпатию. В аннотации указывается, что в «Мидлмарч» якобы осмеяно мещанство, но сие на фоне всего остального тошнотворного от автора совершенно не заметно и дело десятое.

    Полагаю также, что Эванс одна из первых писательниц женского рода, с которых начались овцы. Как водится, ее творение представляет собой невероятно толстый кирпич, который больше бы пригодился для строительства какого-нибудь зимнего сарая. Все очень нудно, скучно, глупо и претенциозно.

    Верхом той же глупости было все это прочитать, но каков автор – такие и читатели. Отойди, Эванс, подальше от меня. Пошла, пошла.

    Источник: https://topliba.com/books/600322/reviews

    Джордж Элиот — Миддлмарч

    • Джордж Элиот
    • Миддлмарч
    • Картины провинциальной жизни
    • ПРЕЛЮДИЯ

    Тот, кто ищет узнать историю человека, постигнуть, как эта таинственная смесь элементов ведет себя в разнообразных опытах, которые ставит Время, конечно же, хотя бы кратко ознакомился с жизнью святой Терезы и почти наверное сочувственно улыбнулся, представив себе, как маленькая девочка однажды утром покинула дом, ведя за руку младшего братца, в чаянии обрести мученический венец в краю мавров. Они вышли за пределы суровой Авилы, большеглазые и беззащитные на вид, как два олененка, хотя сердца их воспламеняла недетская идея объединения родной страны — но затем их настигла будничная действительность в облике рассерженных дядюшек и они вынуждены были отказаться от своего великого решения. Это детское паломничество явилось достойным началом. Страстная взыскующая идеала натура Терезы требовала и искала подлинно эпического жизненного пути — что были ей многотомные рыцарские романы или светские успехи, венчающие красоту и ум? Ее пламя быстро сожгло это легкое топливо и, питаемое изнутри, устремилось ввысь на поиски некоего бесконечного восторга, некоей цели, которая не может приесться и позволяет примирить пренебрежение к себе и упоение от слияния с жизнью вне собственного «я». И она обрела свою эпопею в преобразовании монашеского ордена.

    Конечно, эта испанка, жившая триста лет назад, была не единственной и не последней из подобных ей. Рождалось много таких Терез, которым не удалось найти для себя эпический жизненный путь, не удалось целиком отдаться живой и значительной деятельности.

    Быть может, уделом их становилась жизнь, полная ошибок, порожденных духовным величием, так и не Получившим случая проявить себя, а быть может — трагическое разочарование и гибель, которые не обрели вдохновенного поэта и неведомыми, неоплаканными канули в небытие.

    В полутьме, в житейской путанице они пытались сохранять благородную гармонию между своими мыслями и делами, а пошлым глазам борьба их представлялась бессмысленными метаниями, ибо эти поздно родившиеся Терезы не находили опоры в устремлениях и надеждах всего общества, которые для пылкой души, жаждущей применения своим силам, заменяют знание.

    Их пыл искал выхода в служении какому-то неясному идеалу или отдавал их во власть чисто женских порывов, но первое объявлялось эксцентричностью, а второе беспощадно осуждалось как нарушение морали.

    По мнению некоторых, причина этих беспомощных блужданий заключается в том, что Высшая Сила, создавая женскую натуру, не избегла неудобной неопределенности. Если бы существовал единый четкий уровень женской никчемности — например, способность считать только до трех, — общественный жребий женщин можно было бы оценивать с научной достоверностью.

    Но неопределенность существует, и пределы колебаний в действительности много шире, чем можно было бы подумать, судя по однообразию женских причесок и любовным историям как в стихах, так и в прозе, пользующимся неизменным успехом.

    Тут и там в утином пруду среди утят тоскливо растет лебеденок, который так никогда и не погружается в живой поток общения с себе подобными белокрылыми птицами.

    Тут и там рождается святая Тереза, которой ничего не дано основать, — она устремляется к недостижимой благодати, но взволнованные удары ее сердца, ее рыдания бесплодно растрачиваются и замирают в лабиринте препятствий, вместо того чтобы воплотиться в каком-нибудь деянии, долго хранящемся в памяти людской.

    1. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МИСС БРУК
    2. 1
    3. Бессилен я, ведь женщина всечасно
    4. К тому стремится лишь, что рядом.
    5. Бомонт и Флетчер, «Трагедия девушки»

    Мисс Брук обладала красотой того рода, для которой скромное платье служит особенно выгодным фоном.

    Кисти ее рук были так изящно вылеплены что ей пошли бы даже те столь далекие от моды рукава, в которых пресвятая дева являлась итальянским художникам, а ее черты, сложение и осанка благодаря простоте одежды словно обретали особое благородство, и среди провинциальных щеголих она производила такое впечатление, какое производит величавая цитата из Святого писания или одного из наших старинных поэтов в современной газетной статье. О ней обычно отзывались как о чрезвычайно умной девице, но добавляли что у ее сестры Селии здравого смысла куда больше. А ведь Селия одевалась немногим наряднее сестры, и только особенно внимательный взгляд мог бы подметить, что ее туалет не лишен кокетства. Дело в том, что простота одежды мисс Брук объяснялась рядом обстоятельств, большинство которых в равной степени воздействовало и на ее сестру. Немалую роль играла тут сословная гордость: род Бруков, если и не знатный, несомненно был «хорошим»: заглянув на одно-два поколения назад, вы не обнаружили бы предков которые ловко отмеряли материю или завязывали пакеты — никого ниже адмирала или священника. А среди более дальних пращуров имелся даже «джентльмен-пуританин» служивший под началом Кромвеля, однако впоследствии он поладил с монархией и после всех политических передряг остался владельцем прекрасного родового поместья. Вполне понятно, что девицы такого происхождения, проводившие жизнь в тихом деревенском доме и молившиеся в приходской церкви, менее просторной, чем иная гостиная, считали ленточки и прочую мишуру приличными лишь дочкам лавочника. Далее, в те дни люди, принадлежащие к благородному сословию и вынужденные экономить, начинали с расходов на одежду, чтобы не урезать суммы, необходимые для поддержания престижа семьи в более существенных отношениях. Этих причин и без каких-либо религиозных принципов было бы вполне достаточно, чтобы одеваться просто, однако, если говорить о мисс Брук, для нее решающими были именно религиозные принципы. Селия же кротко соглашалась со взглядами сестры, хотя и привносила в них тот здравый смысл, который помогает принимать самые возвышенные доктрины без излишней восторженности. Доротея знала наизусть множество отрывков из «Мыслей» Паскаля (*1), а также из трудов Джереми Тейлора (*2) и, занятая судьбами рода человеческого, видевшимися ей в озарении христианской веры, полагала, что интерес к модам и нарядам достоин разве что приюта для умалишенных. Она не могла примирить борения духовной жизни, обращенной к вечности, с заботами о рюшах, оборках и шлейфах. Ее ум был теоретического склада и по самой своей природе жаждал неких высоких понятий о мире, непосредственно приложимых к приходу Типтон и к ее собственным правилам поведения там. Ее влекли горение и величие духа, и она опрометчиво увлекалась всем, что, как ей казалось, несло их печать. Она могла бы искать мученичества, затем отступить и все-таки принять мученичество, но вовсе не то, к которому стремилась. Разумеется, подобные черты характера у девушки на выданье препятствовали естественному ходу событий и мешали тому, чтобы судьбу ее, как это чаще всего бывает, решили красивая внешность, тщеславие и щенячья привязанность. При всем том она, хотя была старше сестры, еще не достигла двадцатилетнего возраста, и обе они, оставшись сиротами, когда Доротее было двенадцать, воспитывались весьма бестолково, хотя и строго, сначала в английской семье, а потом в швейцарской в Лозанне — так их дядя, старый холостяк, принявший опеку над ними, старался возместить им утрату родителей.

    Последний год они жили в Типтон-Грейндже у своего дяди, которому было теперь уже под шестьдесят. Человек мягкий и покладистый, он отличался большой пестротой мнений и некоторой зыбкостью политических убеждении.

    В молодости он путешествовал, и соседи полагали, что именно этому обстоятельству он и обязан вздорностью своего ума.

    Выводы, к которым приходил мистер Брук, были столь же труднопредсказуемыми, как погода, а потому можно утверждать только, что руководствовался он всегда самыми благими намерениями и старался расходовать на их осуществление как можно меньше денег.

    Ибо даже самые расплывчатые натуры всегда обладают одной-двумя твердыми привычками, и человек, нисколько не заботящийся о своих делах, ревниво оберегает свою табакерку от чужих посягательств, бдительно следя за каждым подозрительным движением и крепко сжимая ее в руке.

    Но если наследственная пуританская энергия так и не пробудилась в мистере Бруке, она зато равно пылала во всех недостатках и достоинствах его старшей племянницы и нередко преображалась в досаду, когда дядюшка пускался в рассуждения, а также из-за его манеры «оставлять все как есть» у себя в поместье — в такие минуты Доротее особенно не терпелось поскорее достичь совершеннолетия, когда она получит право распоряжаться своими деньгами и сможет употребить их для всяческих благородных начинаний Она считалась богатой невестой: ведь не только обе сестры получили в наследство от родителей по семисот фунтов годового дохода, но, кроме того, сын Доротеи, если бы она вышла замуж и у нее родился сын, унаследовал бы поместье мистера Брука, которое, по слухам, приносило в год около трех тысяч фунтов — большое богатство в глазах провинциалов, все еще обсуждавших последнюю позицию мистера Пиля (*3) в католическом вопросе, не грезивших о грядущих золотых россыпях и понятия не имевших о-плутократии, чья пышность вознесла на столь недосягаемую высоту обязательные атрибуты благородного образа жизни.

    Источник: https://mybrary.ru/books/proza/prose/266005-dzhordzh-eliot-middlmarch.html

    Ссылка на основную публикацию
    Adblock
    detector